Забывая Одиссея

"...cruise me babe"

Осталось верить, тут попрежнему живут великие люди;
прикольный, по-своему, городишко, где добрые, как бы шлюшки,
прослывшие печально притоны восточного Средиземноморья,
и непроизвольные кладбища на пересечениях авеню и улиц.
Дом плывёт без вёсел, словно чудный корабль,
и всё что в доме – мимо, мимо.
Так и первопричина подменяется – вокруг да около;
упрямо не внемлешь происходящему далеко,
казалось – в горней цепи. Где измена всего?
Где твоё сердце? Где-то в затерянном
селе кукарекает сладкий петух,
напротив – море налетает на брошенные борты,
унося останки знамён, возвращаясь анонимно, слизывая сон.
Ночь свивается навстречу полому звуку: кафе-аптек, зимних рестораций;
звон колокольчика запирает жалкие кассы,
карманы впитывают географию, мелочь.
Предупредительность уступает неуверенным взглядам одиноких собак,
отвыкших лаять, прежде чем лаять на стены,
известные многим, нежели стены: письменами в бледных разводах мармары,
сколами прошлого – обманами.
Он, пожалуй, не ты. Но `он` – последнее, что от тебя осталось.
Полузабытое каменеет – медленнее черствеют детали.
Её деликатные обстоятельства вовсе неочевидны –
о подробностях не хотелось бы думать...
Маяк врос чёрной клумбой, пляж ушёл дальше к югу,
да и отступил под волной берег.
Новостей, – из памяти, – до обидного мало всплывает.
Полагаешь, твой, затёртый другими, зарифленный парус – крепкое сооружение?
Укрытие эфемерного от техники сухопутной осады? –
от абордажных машин в открытом море?
Всё тривиальнее, проще: ты не должен, не хочешь,
упустить прочих, миниатюрных, фигур истории.
Держишь на швартовом конце тесный город,
днём ползущий по набережной близорукими пятнами,
зло тлеющий сквозь ночной пепел.
Стоишь себе полупрозрачный, – не там и не здесь, –
в огоньках, на якоре, фиксируешь дискретные завершения мира:
естественные пальмы, и – не совсем – туалеты,
джентльменов в гриме, между делом – леди.
Жизнь и смерть наступают на стены.
То что сегодня уходит – следует по затянутому вчера рассеянно,
будь то смышлёные крысы или дикая рыба:
из гавани на рынок, в глухие переулки, таверны, тарелки –
в места компактного прожигания – живописно, неутомимо.
Может поэтому, вкус к переменам иногда напрочь сбивает.
Обдираешь спину доской фальшборта – вниз-вверх – и оседаешь
на палубу, больно ударяясь затылком о медную снасть.
Затихнув навзничь, веки смыкаешь, наблюдаешь. Ниже глазного дна:
трюм, водоросли, давно утонувшие предметы других одиссеев.
Сомнения гнетут перед рассветом, когда у вещества
отнимают небо, и море отражает только море.
Впрочем, звёзды – не твой конёк:
в конце концов, тебя ото всюду сносит.
Курс заменяет дивный ракурс; цель, в очах,
поднимает самоцель. Но нечто ещё меняется, –
в опасности, – даже горы могут усохнуть в песок,
в занозы на ладонях. Остаётся – верить.


`11/20

* * *

*

черепаха с головой человека
заползёт тебе между ног
вот что мы думаем говорим о вагине
тогда признайтесь
вы хотели на ней жениться
запрячь желание
запрячь праздничной карету бугатти
с полными парусами
сверкая акулами улыбками
заряженными пистолетами
выехать на пляж как идиоты
в костюмах из полиэстера
история стишка рымбу
история джорджии о кифф
влюблённая наоборот
политику принимают за цветок
метаморфозы чарующий недосягаемый
лес смотрящий на сад смотрящий
на риф


`20

* * *

*

научись получать доход как в европе
научись получать доход как в европе
научись получать призывает реклама
научись научись получать получать
научись получать доход как в европе
научись получать доход как в европе
а я в азии
а я в азии
а я в азии
научись получать доход как в е
а я в аз
а я в а
а я в
а я
а


`20

* * *

*

в сырости раннего в пару сентября
в каком-то коме написал что в бертолуччи
лондону должно быть неуютно на лидо
срач об экранизации идена итальянцем левым
кто пля? но не волчек зря прочил в пазолини
и звал вглядываться в 16-цать миллиметров
в амбразурах нюхать дёготь и кожи руины
лиц из-под ногтей неужели вам нужны бобины
стереть моду с губ хвалить маркса
чтобы осязать то же лицо ту же кожу
в жилом маркете волшебный туман
представил следом манифестацию мертвых
художника два в одном
со скальпелем
лондона например в бертолуччи


`19

Галлиполи

*

мальчик жизнь ежа и жирафа я спою
сиротскую песню про сиротиночку
голос сглатывает иглы шею
рогатую каба гайду
слушайте слушайте

как завещал нам отец
президент переплетает пальцы и тело
нации мы хороним в нашем сердце
турок
англичан
французов
австралийцев
индусов
новозеландцев
и даже забытых богом
погонщиков полулошадей

смартфоны чиркают броненосцами
броненосцы чирикают броненосцам
сквозь обозначенную дугу

они прописаны жизни у нас в груди
президент царапает себя в груди в раю
турки
англичане
французы
австралийцы
индусы
новозеландцы
и даже забытые богом
погонщики полулошадей

здесь где от воспетой гомером трои
всё шито из смерти лоскутов
где лучший чай

президент кладёт якорь лианами
пропитано мы будто не знаем кто мы
турки
англичане
французы
австралийцы
индусы
новозеландцы
или даже забытые богом
погонщики полулошадей

мальчик и волынка плывут по головам
как морская мина первой мировой


`16/19

пилоты

*

для начала он сделал очки
два квадрата две дужки
перекладина да
проволоки было достаточно
и он сделал авто фаэтон
дошло дело до самолёта
особенно удачно вышли лонжероны
и колёса этажерки
в самолёт он посадил два скелета
чудесная пара
и тоже из лучшей проволоки



`18

* * *

*

Вспомнил беклемишевcких всадников,
как они возили на снегу
наши дезориентированные тела.
Ледяные звёзды будут уместны —
лес, дорога, где ни фига, рудь
посёлка — до лампочки ильича,
за опушкой, это километра два.

Ты хотел встать, я же помню:
тяжесть лошадиного плеча,
рот набитый снегом,
нагайки взрывающие зимнюю одежду.
Кровь без базара, без деклараций  —
четыре всадника, четыре
мальчика без лица,
красивые лошади в ниагаре снега.

Мы ходили искать, — кто такие? — в беклемишево.
Не было причин, чтобы мы не договорились,
нам нечего было делить.
Но нас чуть не убили.
Заперли в заброшенной избе, пока грелись,
облили дверь бензином.

Север подмосковья, говорим, северная швейцария.
Всё-то у нас "швейцария", где деревни на сопках —
стоянки от ледника — и невидимое
северное сияние.

Потом они сожгли избу со студентами —
думаю, это они —
по шестнадцать лет, шестнадцать копыт,
без следа.

Фунт лиха. Пятиметровая стена.
Добрый начальник — поклонник чаплина, кино-
гэга, и овчар. Их первые трудодни,
с вычетом на кормильцев алиментов,
в звене цеха огнетушителей, много чего
номер первое. ИК-а — километра два
от родни. До своих в беклемишево —
лес, дорога, где ни фига, рудь
посёлка от лампочки ильича,
за опушкой. И знамо, корочее
до чёрта лысого


`18

* * *

*

зерно поднимается с земли вертикально
потом опускается
а он будто делает муку
а будто музыку
а кто-то будет месить ногами
а ведь на урожай плясали

как водится
мы широким фронтом выйдем из пещер
мы покупаем дорогие вёсла и пускаем их в грязь
как мельницу с горы
кто-то увяз по горло
в до сих пор танцпол
коленки бьют по подбородку
стоит выйти стоит грести месить
стоит

говорят то Винсент был убит на пленэре
в пшеничном поле
пьяным мальчишкой Секретаном

гребень вёсел стесал подошву
за грязью приходит пыль
за пылью возвращается дождь
но зерно спускается по вертикали
потом поднимается [печаль]

и с полем не пересекается



`17

* * *

*

ты здорово как-то уменьшился
ты же влюблён в деревья, эти
большие цветы,
как в жакаранду
у магазина
,
мальтийский сад из яблок —
в них уменьшаешься,

вперёд сам, потом что тягучее
менее вещи
. И ещё?
пожалуй в колёса, без тарантаса,
во что-то без чего-то,

в жуткую повесть, как кисть летучей мыши,
в x-ray без костей.
Дорога рыжеет под закатом,
за окном, камни
незнакомые
обнюхивает невесомая собака.
Кепка крепка на заточенных ухабах
под ладонью. То-ли место
будет, то-ли место


`17

дюна

1.

Ты женщина реки,
песок у корня
засохших трав колючих,
песок песков,
текущих по краям у моря,
в горячем створе
шум, пока живые мы.
Движенье городов–
моллюсков мимо,
останков стен и башен,
вверх, — плывущему в твои руины, —
напоминает цивилизации рождение,
скрещенье ойкумен
среди морей —
корпускул, растущих в лунный день,
чтобы окончиться под вечным кварцем,
свершиться
в базальтовом изножии,
и, вновь, расти.
Смесь вулканического пепла
и пикников золы
ты, дюна,
преступней станешь,
с заплывом каждым

  2.

У кованного жаром очага,
в сыпучие заботы погружаться всё ясней,
и безусловней
ожидания, — на гребнях зыби, —
что безымянной крохой — в пятничные крахи,
друзей минуя мёртвых плавники,
других друзей без прозвища коряги,
отпавших от имён и от дерев листы,
скользну остовом рыбьим,
прозрачной костью
реликта поцарапав лёд,
прожилки языка воткнув на глянце глины —
как хлебный мякиш опущусь до монолита дна.
И эта рана заживёт.
Сожрёт безжалостная дюна, всё разотрёт —
сам знаешь,
вернёмся в абразив песка —

после прыжка


`11\17